Воспоминание старца

Это было сразу после войны. Мы ездили по Польше, искали сирот. Так вот приезжаю я в один монастырь под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему,так и так, я из Израиля, ищу детей-сирот, хотим их вернуть на нашу историческую родину.  Он мне говорит: «Садитесь, попейте нашего чая травяного». Сижу пью чай, а он рассказывает.

— Да , — говорит есть у нас еврейские дети, скрывать не буду…   Наш монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда узнали. Я боялся, но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, что бы не видел. Стучат в окно. Открываю. Они заходят, с ними их сынок маленький, еле на ножках стоит, завернутый в пуховой платок- только глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу, как мама ему личико открывает, волосики разглаживает и целует его, целует. Чувствую, как прощается. И знаю я, — они не вернутся… Ну, как тут не взять?! Беру.

— Спасибо вам огромное, — говорю настоятелю, — вы настоящий праведник!

А он мне говорит:

— И так бывало по пять-шесть за ночь. Идут и идут. Я боюсь. Но беру. И братья в монастыре, они все про это знали. И молчали. Ни один не проговорился.

— Спасибо вам, спасибо, — повторяю, — вам и всем братьям монастыря. Спасибо, что сохранили наших детей.

— А теперь вы приехали их забрать, — он продолжает.

— Повезу их на родину, говорю. А он мне говорит:

— А как вы их отличите, детей ваших?

— Что значит, как отличу? — спрашиваю, — у вас же списки остались?!

— Нет, — говорит, нет никаких списков. Мы никаких списков не составляли. А если бы их нашли, не дай Бог?!

— Послушайте, — говорю, — спасибо за спасение детей, конечно, но я без них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И все.

— Вы что ж, насильно их заберете?

— Почему насильно, я им все объясню…

— Они ничего не помнят, что вы им объясните?

— Что у них были другие родители, — говорю, — они наши дети.

— Мы их давно уже считаем нашими детьми, — говорит.

— Есть у наших детей, — говорю, одно отличие…

— Это наши дети! — говорит он жестко. — Никакой проверки я делать не позволю.

И встает. И я встаю. И чувствую, что за мной встает весь наш многострадальный народ. И говорю веско:

— А ну-ка, ведите меня к детям.

— Хорошо, пойдемте, — говорит он спокойно, — но на меня не надейтесь. Сами определите, где ваши дети. На глаз.

И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню. И вижу я там много-много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих — разных… Все дети причесаны, сыты, чистые личики, румянец на щечках, сразу видно — с любовью к ним относятся.

Стоим мы посреди зала, и настоятель говорит мне:

— Ну, как вы определите, где ваши дети, где нет?

Молчу. не знаю, что ему ответить. А он мне говорит:

— Если ребенок захочет, мы насильно держать не будем. Обещаю вам, — продолжает, родителей своих они не помнят. Вместо их родителей — мы.  Не мучайте их. Оставьте здесь.
Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю: «Как поживаешь, малыш?» А он мне по польски отвечает: «Здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю.»

— У всех польские имена, — слышу я голос монаха. — Все  говорят только по польски. Их дом здесь.

И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не смогу. Что это насилием будет, если я буду искать их, уговаривать… Надо оставить все, как есть, — думаю. — И уходить.

Вот уже потушили свет. Вот уже все легли.

Поворачиваюсь, что бы идти…

Смотрю на настоятеля. И вдруг спрашиваю:

— А можно, я им только один вопрос задам?

— Можно, — говорит, — задавайте.

И тогда я набираю воздуха в легкие. И громко, что бы все слышали, говорю: «Слушай, Израиль, Бог наш, Бог един»… До сих пор, мурашки по телу идут, когда это вспоминаю.

Вспоминаю, как все стихло…

Такая тишина наступила! Гробовая тишина! И вдруг у окна приподнялись две головки, а потом у двери еще две,  и прохода одна… Приподнялись и смотрят на меня… И вижу я их глаза, — такие большущие, удивленные! И тут спускают ноги на пол.  И вдруг начинают ко мне бежать! как по команде. Со всех сторон. Стучат голыми ножками по полу и бегут. И так, слету, втыкаются в меня. А плачу, не могу сдержать слез. Обнимаю их, заливаюсь слезами!

Смолкает старик. Дрожит у него подбородок:

— Не было дома, где бы не знали мы этой молитвы, — говорит, — утром и вечером повторяли : «Слушай Израиль, Бог наш, Бог один». Эта молитва жила в сердце каждого.

Снова молчит. Затем продолжает.

— Оглядываюсь я, говорит он, — стоит настоятель. И он тоже еле сдерживается , что бы не зарыдать. И дети вдруг, вижу, разворачиваются к нему. На него смотрят, на меня оглядываются… снова на него… на меня… А я молчу. Пусть сами решают.

И тут вдруг настоятель говорит:

— Дорогие мои дети, как я счастлив, — говорит, что вы возвращаетесь домой.

Вижу, он еле выговаривает слова…

— Все исчезнет, дети мои, — говорит, — вот  увидите! Не будет наций, не будет границ… Ничего не будет разъединять нас. Любовь только останется, — говорит.

— Любовь, она и есть религия, говорит.

— Вот мы возлюбим мы ближнего, как самого себя, не меньше — не больше, — возлюбим! Как самого себя! Вот тогда и раскроется нам, что есть только Любовь! Что Он — любовь, дети мои! Любовь! А мы все — семья! Весь мир — большая семья! — Замолкает.

Дети стоят молчат. Я молчу. Все мы  молчим…

***

Прошло много лет с тех пор, как автор этого трогательного рассказа. услышал его. Честно говоря, потом я слышал много подобных историй о том, как дети вспоминали молитву. Истории были похожи… Я даже подумал грешным делом, что старик все придумал. Но не давал мне покоя настоятель…

-Идеалист, фантаст, — думал я онем, куда этому миру до любви! А тем более до одной семьи!

Но не отпускали меня его слова. Пока не нашел я не нашел доказательства, что так все  и будет. Пока не встретил Учителя.

[nggallery id=1]

Семен Винокур, Зов Сиона

Подготовил С. Леонович, Свет и Жизнь.

Читайте также:

Добавить комментарий

Войти с помощью: